Молодые ученые: научная карьера в России, Европе и США

Этнолог, физик и нейробиолог о том, почему они выбрали науку
Вы успешно подписаны на новые материалы.
Настроить параметры подписки.
Неправильный e-mail. Указать другой.
Такой E-mail уже зарегистрирован. Авторизуйтесь, если это ваш адрес или укажите другой.
Ой! Что-то пошло не так. Попробовать ещё раз.
  • Следите за нами
    в социальных сетях:
  • 8 февраля 2017
Этнолог, физик и нейробиолог — о том, как занимаются наукой в России, Европе и США.
Дмитрий Опарин, этнолог, кандидат исторических наук, старший преподаватель исторического факультета МГУ им. Ломоносова, младший научный сотрудник НИУ ВШЭ
Фото: Polina Kirilenko
Выбор специализации

Я учился на историческом факультете МГУ, и когда нужно было выбирать специализацию, сперва пошел на престижное направление — кафедру новой и новейшей истории, которая готовит среди прочего дипломатов. Проучившись полгода, понял, что международные отношения — совсем не мое. Мне всегда был любопытен человек со всеми его переживаниями, слабостями и индивидуальными особенностями, а не кто, когда и зачем заключил тот или иной договор, вступил в коалицию. Заниматься надо тем, что нравится — и в этом будет успех. Я сменил специализацию и выбрал этнологию.

Я всегда любил север, поэтому начал заниматься эскимосами и Канадой. На третьем и четвертом курсе я ездил в канадскую Арктику, а потом писал о ней дипломную работу. Тогда я прочитал огромное количество работ зарубежных исследователей, написанных по канадским эскимосам, и использовал западное «поле» (поле исследования. — Прим. ред.) как лабораторию для себя. На выбор предмета — эскимосов Канады — повлияло и то, что изначально я был ориентирован на Запад. Мне хотелось либо поучиться, либо пожить за границей. Но на Западе интересны специалисты по России, а не российские специалисты по североамериканским индейцам.

Мне Россия тоже интереснее Канады. Я понял, что хочу заниматься Чукоткой, потому что я лучше понимаю Россию, потому что у меня есть сопричастность и боль за Россию. Так в 2012 году сформировалась моя специализация.

Моя диссертация была посвящена ритуальным практикам прибрежных чукчей и эскимосов, которые проживают на Чукотке. Я работал в двух селах Новое Чаплино и Сиреники. Еще я исследую ислам в Москве.

Чем занимаются этнологи

Сфера применения этнологии очень широка. Если мы говорим о современности, то это социальные проблемы, межэтнические и территориальные конфликты, адаптация мигрантов. Все это актуальные вопросы современной России. Исследования нужны, чтобы писать и реализовывать государственные программы. Без экспертов чиновники, скорее всего, все сделают плохо и неправильно. К сожалению, не всегда рекомендации и специальные знания используются.

У этнологии, так эта наука называется в России, Франции и Германии, есть еще несколько названий. В англоязычных странах наука, которой я занимаюсь, называется культурной и социальной антропологией. Главный же научный журнал в России — «Этнографическое обозрение». Но этнограф — это скорее ученый XIX века, который описывал: собирал и классифицировал информацию о быте народов.
Полевая работа

Чтобы поехать в экспедицию или провести исследование, нужно получить грант. Я участник многих коллективных грантов. Это когда группа ученых и студентов хотят заниматься какой-нибудь проблемой или регионом и подают совместную заявку.

Потом ты приезжаешь в незнакомое, совершенно новое место. Например, в селе Ханты-Мансийского округа, где я работал, у меня был только контакт в администрации. В незнакомом месте ты начинаешь знакомиться и общаться с местными жителями. Это сложно, потому что тебе нужно доверие людей, тебе вообще много чего нужно от них, а людям от тебя ничего не нужно. Поэтому исследователь должен всегда быть вежливым, всегда в тонусе и настроении, выкладываться; конечно, от этого очень устаешь. Но стена недоверия постепенно рушится, и ты оказываешься свидетелем того, что чужаку обычно недоступно.

Так, однажды в течение трех дней я шел по тайге вместе с хантыйскими охотниками. Это люди удивительной сноровки и навыков, выживаемости и выносливости — я даже мечтать о таком не могу. Мне нравилось наблюдать за тем, как они чинят бураны, как разжигают костер, как вытаскивают снегоходы из болота, как охотятся и ставят ловушки. Все эти хозяйственные моменты удивляют.

Вряд ли бы я познакомился с этими людьми как-то иначе. Так что любое занятие этнологией обогащает тебя как человека, становишься более открытым, понимающим, понимаешь, что люди разные, культуры разные, опыт разный.

После сбора материала «в поле» — анализируешь и пишешь статьи. Бывает, что приезжаешь «в поле» по одной проблеме и начинаешь собирать материал еще и по другой, или понимаешь, что нужно все бросать и заниматься третьей. Это нормально ехать «в поле» с одним представлением, а возвращаться с другим.
В России и на Западе

В России есть и была сильная математика, биология и физика. Гуманитарные науки — значительно слабее, чем на Западе. Вероятно, у нас сильная филология, потому что у нас великая литература, возможно, искусствоведение тоже. Но в исторической сфере лучше всего развита археология, потому что в советское время на нее выделялись большие деньги и она не была так идеологизирована.

Когда мы читаем советские работы по этнологии — это все этническая история, описание этногенеза народов или работы о традиционных культурах. Это объяснимо, потому что опрашивать стариков, писать о том, как люди жили раньше, можно было более-менее честно. Нельзя было приехать в колхоз и писать о социальных проблемах. Только в позднее советское время начались исследования современности.

Тем не менее в России до сих пор много пишут о том, что связано с традиционным жилищем, традиционным питанием. Учебники пишутся так, будто все эти народы до сих пор живут в начале XX века: как будто все только занимаются скотоводством, ковроткачеством, рыболовством, охотой и другими традиционными занятиями. Не надо думать, что культура статична. Просто современность тяжелее описать, чем застывшую картинку.

На Западе тоже много занимаются этнической историей, но и современность всегда изучали. Там сильнее теория и сильнее «поле» (полевые исследования. — Прим. ред.). Например, там есть установка, что каждый аспирант должен прожить «в поле» минимум год, в России пока не так. Конечно, у нас есть сильные исследователи. Но 90% того, что публикуется сейчас по этнологии, этнографии и антропологии, — на английском языке.

Не только наука

Все время думаю, что мог бы больше заниматься наукой, больше публиковать статей, участвовать в большем числе конференций, вести больше курсов. Одна из причин: мне многое интересно, у меня два «поля». Вообще, это нормально иметь два «поля», но обычно они смежные, а у меня никак не связаны друг с другом: Сибирь и ислам в Москве.

Есть и третья сфера интересов — никак не связанная с наукой, хотя я тоже хожу в архивы, ищу источники. Это история Москвы и старых московских домов. Интерес вырос из моей журналистской работы в журнале «Большой город». Недавно мы выпустили с коллегой книгу.

Хочется также не только описывать реальность, но и менять ее физически. Пытаюсь придумать проект по сохранению и развитию сельских дворянских усадеб. Это кажется невероятным, неподъемным и очень нужным проектом. И если вдруг это получится, то, возможно, я брошу все и буду заниматься только этим.
Диана Гришина, физик, аспирант университета Твенте, Нидерланды
Выбор специализации

Научная карьера началась, наверное, с момента, когда я решила, что буду ученым. Это было в 1997 году, мне было 7 лет, а мимо Земли пролетала комета Хейла — Боппа, и папа отвел меня посмотреть ночью на небо. Мы смотрели на эту комету, она мне так понравилась, что я спросила: «Папа, кто изучает вот эти вот вещи?!». Он мне сказал: «Ну, это, наверное, астрономы». И я ему сказала: «Все, я буду астрономом».

К концу школы я стала задумываться, а куда поступать, чтобы стать астрономом? Выяснилось, что — в МГУ, на физфак. Я подала документы, и кто-то из приемной комиссии спросил в дверях:

 — Диана, а почему на астрономию?

 — Я всегда любила астрономию. Хочу быть астрономом.

 — Ну, а какая польза от астрономии миру?

Я подвисла, потому что до этого я не думала о пользе миру, а думала только о том, что мне интересно. Я погрустнела, потому что хотелось приносить пользу людям. Я решила переподать документы — на физику. Потом дошла до метро и снова вернулась, чтобы подать на астрономию. История повторялась несколько раз. И уже после закрытия приемной комиссии долбилась в дверь и кричала: «Откройте мне, мне срочно надо! Я не могу так жить, мне нужно назад на физику!».
Проекты

В России я занималась полупроводниками и сенсорами, а в Нидерландах, где я заканчиваю аспирантуру, — фотоникой: фотонными кристаллами и нанотехнологиями. Я сама делаю образцы и измеряю их на оптической установке. Ничего этого я раньше не делала и делать не умела.

Фотонные кристаллы — это упорядоченные системы, которые контролируют свет. Все знают, что выше скорости света не бывает. Проблема в том, как свет приручить: остановить, захватить и удержать.

В повседневной жизни мы знаем только вещи, которые свет отражают, да и то лишь часть спектра, а нам хотелось бы самим делать дизайн вещества с нужными для управления светом характеристиками. Так появляются фотонные материалы. И вот один из этих материалов — фотонные кристаллы.

Первые полтора года аспирантуры я мучилась, как бы научиться делать эти кристаллы, потому что это оказалось непросто. Когда научилась их делать, то стала думать, как играться с ними.
Как делают фотонные кристаллы и зачем они нужны
Я делаю кристаллы из кремния и воздуха. Представьте слоеный пирог: слой кремния, слой без кремния, кремний, нет кремния — свет в такой системе будет отражаться от каждого слоя. И после того, как световые волны отразились от каждого слоя, они могут складываться. В зависимости от того, в фазе они или в противофазе, световые волны усиливают или ослабляют друг друга. Так, подбирая расстояние между слоями, можно создать такую систему, где все отраженные волны снаружи будут усиливаться, а внутри будет 0, то есть не будет света.

Слои — это двумерный пример, а у меня такое происходит в трех измерениях. Когда световые волны падают на структуру трехмерного кристалла, они не могут проникнуть внутрь из-за того, что они взаимодействуют друг с другом и исчезают. Это такое фундаментальное свойство кристалла — внутри него вообще не может существовать свет.

А что будет, если мы поместим внутрь кристалла источник света и возбудим его? Испустить свет он не может, потому что свет запрещен внутри. У нас в группе были эксперименты, и, к сожалению, мы узнали, что источник света все-таки через какое-то время испустит этот свой фотончик, потому что наши кристаллы конечны, но все-таки нам удалось увидеть, что источник света в 20 раз дольше находится в возбужденном состоянии, чем если бы он был не в кристалле.

Интересно, но что же дальше?

И мы рассчитали, что можно внутри кристалла сделать дефект. Тогда свет сможет существовать в кристалле. А вот это уже начинает походить на логику компьютера. То есть у тебя есть что-то, что может обладать двумя состояниями — свет есть или света нет, 0 и 1.

Довольно долгое время люди хотят сделать компьютеры, которые работают не на электронике, а на фотонике, то есть не на электричестве, а на свету. Трехмерными, а не двухмерными, как сейчас электроника.

Мне нравится ощущение, когда ты делаешь что-то, что никто больше в мире делать не может или не умеет, не знает еще, как. Это греет душу, чувствуешь ответственность: надо обязательно сделать.
В России и на Западе

Я всегда думала, что буду работать в России, потому что мне хотелось двигать российскую науку из патриотических чувств. Но несколько лет на физфаке МГУ заставили пересмотреть позицию. В России ученым приходится тратить много времени не на науку, а на поиск денег и борьбу за гранты, не всегда честную.

Когда в 2012 году я заканчивала университет, то решила посмотреть, какие возможности есть за границей.

В интернете нашла группу, в которой сейчас работаю. Меня привлекли проекты и публикации. Особенно зацепило, что исследование, сделанное группой, вошло в топ-5 прорывных открытий 2012 года. Открытие заключалось в том, что можно получать изображение из рассеивающей среды. Поясню: есть белая бумажка, за ней спрятан объект (они спрятали светящуюся букву «π»). И не смотря за бумагу можно установить, что за объект там находится, то есть как бы посмотреть сквозь бумагу.

Научных связей с этим университетом у нас не было, я просто написала им, потом мы поговорили по «Скайпу». Меня пригласили на интервью в Нидерланды. Я влюбилась в группу сразу, и в тот же день мне предложили позицию. Я согласилась, но меня отправили домой: «Подумай недельку, а потом ответишь».

Вообще, я еще ни разу не встречала человека, который попробовал бы поступить в аспирантуру за границу и у него не получилось. Все заваливаются на шаге «попробовать». Говорят: «Вот, у меня английский плохой, у меня… еще что-то — меня никто не возьмет». Но английский подтянется на месте. Все понимают, что это не ваш родной язык. Бывает, что людей не сразу берут в группу, куда они подали, но обычно вторая или третья попытка уже удачная. Много людей говорят мне: «Ой, я так хочу! Я так хочу!». Но мало кто из них пробует, потому что все боятся.

Я живу в Нидерландах четыре года. За это время в России многое могло измениться. Но раньше было так: аспирант — это студент, то есть у него не зарплата, а стипендия в 6 тысяч рублей. Следовательно, чтобы жить в Москве, аспирант должен где-то работать, а мне никогда не хотелось распыляться и заниматься чем-то, кроме науки.

У твоего научного руководителя может быть идея, над которой ты будешь работать, но совсем не обязательно найдутся деньги на ее реализацию. Деньги надо искать по ходу: ты и научный руководитель будете всеми силами пытаться выбить грант и найти финансирование. Но может оказаться, что все, что вам будет доступно, — это то, что уже есть в лаборатории, и то, что вы можете купить на стипендию.

Например, во время магистерского проекта у меня образцы и ампулы для криостата хранились в пластиковых баночках и в коробках из-под шоколадных конфет, просто потому что у нас не было никаких других методов хранения и возможности заказать контейнеры. Для того чтобы что-то заказать, сперва надо найти деньги: обратиться в отдел закупок, собрать много бумажек без гарантии того, что заказ одобрят, а после того, как ты потратишь кучу времени, не факт, что получишь то, что хочешь, потому что в условиях бюрократии даже если деньги есть — их очень сложно потратить.

В Нидерландах научному руководителю, чтобы у него появились аспиранты, нужно сначала получить грант. В гранте заложены траты на оборудование, поездки и зарплаты всех аспирантов на 4 года. Аспирант здесь сотрудник университета. Начальная зарплата — это открытая информация — 1800 евро в месяц после выплаты налогов. Каждый год, по местным законам, она немного увеличивается — потому что растет профессионализм аспиранта. И чтобы ни случилось: кризис, не кризис, деньги уже есть, фиксированная сумма. Бюджет лимитированный, но довольно большой, потому что экспериментальная наука дорогая. Теоретикам нужно значительно меньше. Что, кстати, объясняет, почему в России сильные теоретические работы.

Когда мне нужны материалы, я просто беру их и заказываю. В нашей группе есть даже правило: заказы на сумму до 10 тысяч евро, мы не согласовываем. Просто заказываем и на следующий день образцы и контейнеры у меня. Потом, конечно, секретарь должна подтвердить, что мы себе не пиво заказали, но согласование — не проблема. Если нужно что-то более дорогое, то мы обсуждаем покупку с группой.

Главное, на что тут обращают внимание, — результат работы. Это очень эффективный подход. Здесь гораздо меньше аспирантов, но при этом их положение гораздо стабильнее.

Я знаю в России несколько групп, которые пытаются изо всех сил двигать российскую науку, ищут выходы из сложившейся ситуации, например, персональные гранты делят на всю группу. И статьи тоже появляются. Но все-таки этого не много и, скорее, вопреки.
Не только наука

Наука — это интернациональное занятие. В моей группе из 12 человек не осталось ни одного голландского аспиранта — были двое и выпустились за последние два года. У нас была аспирантка из Австралии, сейчас есть аспиранты из Германии, Нигерии, Дании, Греции, Пакистана, Ирана, Китая, России, Украины, Индии. И это распространенная практика. Наши три профессора — голландцы. Еще с нами работают два голландских магистра.

У нас очень дружная группа, мы вместе играем в настольные игры и ходим пить пиво, кто-то играет в теннис, у одной коллеги своя лошадь. Я недавно начала рисовать скетчи маркерами, а еще люблю спорт. В Нидерландах записалась в легкоатлетический клуб и начала бегать марафоны, еще занималась художественной гимнастикой и танцами на пилоне. Ничего удивительного: с 09:00 до 18:00 мы занимаемся наукой, а потом чем угодно.

Перспективы

Мне не так важно, где жить. Тема должна быть интересной. Скорее всего, после аспирантуры пойду в индустриальную компанию. У многих компьютерных производителей — Dell, Samsung, Intel и так далее — есть свой исследовательский отдел, где ученые работают почти в том же формате, что и в науке, только проекты более прикладные.

В Москве зимой проезжала мимо офиса «Роснано» несколько раз, он мне глаза «мозолил». Такой большой офис, должны же быть где-то ученые. Облазила сайт «Сколково», «Роснано» в поисках хотя бы графы «вакансии» или какой-нибудь лаборатории, но там одни менеджеры и бизнесмены, так что для себя я ничего не нашла. Может быть, недостаточно времени потратила? В общем, даже если хочешь, непонятно, куда возвращаться. Где оно все?
Анатолий Бучин, PhD по вычислительной нейробиологии, постдок Вашингтонского университета, сотрудник Института Аллена
Фото: Ekaterina Shelganova
Выбор специализации

Меня с детства интересовала биология, а в старших классах увлекся физикой. Поэтому выбрал Политехнический университет в Санкт-Петербурге, где была кафедра биофизики на физико-механическом факультете.

После стажировок в лабораториях в «Политехе» понял, что больше всего интересует то, как работает человеческий мозг. Про нейробиологию нам толком не рассказывали, но, видя мой интерес, посоветовали обратиться к Антону Чижову из Физико-технического института им. Иоффе. Ранее он несколько лет работал в Париже вместе с известным нейробиологом и специалистом по зрению — Лайлом Грэмом.

Антон Чижов увлек меня нейронаукой, объяснил ее связь с физикой и рассказал о магистерской программе во Франции. Я решил подать заявку: это был мой первый грант, так что особых ожиданий у меня не было. Но несколько месяцев спустя пришло письмо: «Мы берем вас в магистратуру и даем стипендию в 1000 евро в месяц». Я был вне себя от счастья. И на 2009−2010 год уехал учиться в Париж.

В Париже я постажировался в трех различных лабораториях. В лаборатории Сержа Шерпака я научился записывать активность отдельных нейронов в срезах обонятельной системы мыши. У Лайла Грэма изучал активность нейронов в зрительной коре живой кошки, когда она смотрит на различные зрительные стимулы. Во время стажировки в Высшей нормальной школе я анализировал данные и строил модели нейронов мозжечка, которые мы получили из Университетского колледжа в Лондоне.

Казалось, все шло хорошо, и после магистратуры я подал заявку на четыре различные стипендии во Франции, но не получил ни одной. Тогда я решил, что закончу магистратуру по физике в Санкт-Петербурге. Параллельно я подавал заявки на PhD в Европе.

Борис Гуткин из Высшей нормальной школы рассказал мне о проектах в его лаборатории, среди которых была коллаборация с Ричардом Майлзом. Майлз возглавляет лабораторию в Институте головного и спинного мозга в Париже. Он занимается эпилепсией, живой классик — его статьи выходили еще до моего рождения.

Вместе с Антоном Чижовым и Борисом Гуткиным мы написали проект и подали его в несколько французских школ: кто-то мне отказал, кто-то был заинтересован, но денег не было. В сентябре 2011 года гранты для международных аспирантов нашлись в Высшей нормальной школе. Конкурс был 16 человек на место — желающих получить докторскую степень много. После двух собеседований и презентации грант достался мне. Моим преимуществом стали научные публикации. В 2012 году я приехал в Париж, чтобы изучать эпилепсию.
Как изучают эпилепсию
Если сильно упрощать, то приступ эпилепсии возникает из-за слишком большой синхронизации нейронов. Сама по себе синхронизация активности отдельных клеток играет важную роль не только в эпилепсии, но также при нормальных режимах работы мозга, например, при формировании воспоминаний в гиппокампе. В тех случаях, когда синхронизация становится чрезмерно высокой, это приводит к приступам.

Хотя приступы эпилепсии описаны еще в античности, мы до конца не знаем, что именно происходит на уровне отдельных клеток. Бывает так, что мутация может привести к отсутствию всего лишь одного белка, и это сделает мозг эпилептогенным. Чтобы лучше это понять, нужны эксперименты и модели, способные эксперименты объяснять.

Мой вклад в том, что при помощи компьютерной модели я объяснил, как присутствие определенного белка, поддерживающего нормальный баланс хлора в нейронах, может привести к патологической синхронизации нейронов и, следовательно, эпилепсии. Более того, оказалось, что параллельная группа исследователей в Бостоне получила результаты, согласованные с нашей моделью: при блокировании белка, ответственного за хлор, у мыши может начаться эпилептический приступ.
Проекты

Зарубежная наука очень конкурентна: людей с PhD очень много, а позиций в университетах мало. По статистике, только около 5−10% бывших PhD студентов в США занимаются наукой. Оставаться там, где получал степень, не принято (а зачастую невозможно), важно поменять вуз, а лучше страну — это показатель востребованности ученого. Человек, который способен успешно заниматься наукой с разными людьми, гораздо более конкурентоспособен на научном рынке труда.

На одном из семинаров в Высшей нормальной школе я познакомился с Эдриенн Фэйрхолл — руководительницей исследовательской группы по вычислительной нейробиологии в Вашингтонском университете. Оказалось, что у нас с ней есть много общих научных интересов. Когда я приехал к Эдриен и увидел группу, то почувствовал правильный «вайб»: тут работают молодые теоретики (как парни, так и девушки) и очень много совместных работ с экспериментаторами, как по анализу данных, так и по построению математических моделей. Тогда я понял, что хочу работать именно здесь. Получив стипендию имени Жерома Шварца, я переехал из Парижа в Сиэтл.

Мой основной проект в США — это изучение нервной системы гидры.

Нервная активность гидры. Размер животного — 1 мм.
Чем интересна гидра
Обычно гидру изучают на школьном курсе биологии и потом забывают. Но сейчас гидра становится интересным модельным объектом. Ее изучают молекулярные биологи, потому что гидра способна жить вечно, если ее хорошо кормить. Если она голодает, то занимается сексом и теряет способность жить вечно. Есть в этом философский подтекст.

Парадоксально, но несмотря на то, что гидрой занималось довольно много ученых, очень мало известно о ее нервной системе. Во многом из-за того, что метод оптической регистрации нервной активности появился недавно. Коллеги в Кильском университете в Германии (например, Александр Климович) научились генетическим методом добавлять в нейроны гидры специальный белок, который заставляет нейроны светиться. Это позволило увидеть под микроскопом то, о чем только мечтал еще Чарльз Шеррингтон, — активность всех нейронов за раз как бы в виде мигающих лампочек.

С точки зрения нейробиологии, гидра интересна тем, что у нее очень небольшая нервная система и прозрачное тело. Это позволяет записывать активность всей нервной системы одновременно из всех нейронов, которых всего несколько сотен. Сделать то же самое в большом мозге, например, человека невозможно — в нем миллиарды нервных клеток.

Изучение небольших животных, таких как гидра, помогает понять, как нервная активность всего мозга формирует поведение. Другими словами, мы хотим понять, о чем думает гидра. Для этого мы пытаемся разделить нервную активность на ту, которая ассоциирована с движением тела, и ту, которая происходит спонтанно.

Моя работа — анализ данных лаборатории в Нью-Йорке и построение математической модели сети нейронов гидры. Модель должна воспроизводить те виды активности, которые обнаружены экспериментально. Также с помощью методов синтетической биологии мы хотим создать новые типы поведения гидры. Для этого мы сотрудничаем со специалистами в теории управления — они создают системы контроля, которые используются, например, в групповой робототехнике.

Наш проект — это огромная коллаборация ученых в разных частях света. Трансгенных гидр разводят в Киле в Германии, записывают их активность в Нью-Йорке, в Сиэтле анализируют данные и строят модели, генетики работают в Ирвайне, а электрофизиологией занимаются в Хьюстоне.
Распространение научных идей

Мне хочется, чтобы мои идеи максимально широко разошлись, жили в обществе, поэтому я всегда пишу о работе в соцсетях.

Но открытость науки — это пока проблема.

Те, кто платит за науку (например, грантами), должны первыми получать результаты. И если речь идет о прикладных областях, то перед публикацией все патентуется. Но несмотря на это, ученые публикуют множество алгоритмов по обработке данных и моделей бесплатно именно для того, чтобы ими смогли воспользоваться наибольшее количество людей.

Публикации в научных журналах — отдельная проблема. Сейчас устроено так: ученые пишут статью и отправляют ее редактору, редактор отдает ее на рецензию другим ученым, те бесплатно рецензируют статью. Затем журнал отправляет тебе рецензию, просит сделать так, чтобы все картинки были красивыми, то есть сами работу дизайнеров и фотографов почти никогда не оплачивают. После этого ты должен заплатить несколько тысяч долларов, чтобы статья на шесть страниц попала в журнал.

Журнал зарабатывает еще и на подписке. Подписаться на один журнал почти невозможно, журналы продают пакетами, а такие подписки могут быть очень дорогими. Так что даже ведущие университеты вроде Гарварда не всегда могут их себе позволить.

Поэтому многие ученые сейчас активно поддерживают модель открытой науки, при которой все публикации, а также экспериментальные данные и код для их обработки и моделирования выкладываются в открытый доступ после публикации. Я тоже начал публиковать свой код на «Гитхабе», и надеюсь, что мои коллеги продолжат заниматься открытой наукой. Это должно привести к большей открытости научных знаний и большей воспроизводимости результатов.

Совсем недавно я получил позицию в Институте Аллена в Сиэтле. Пол Аллен — миллионер, сооснователь Microsoft, в Сиэтле он создал институт для исследования мозга. Миссия института — не только проводить исследования, но и давать к ним открытый доступ, в том числе к экспериментальным данным. Помимо ученых в институте работает большое количество программистов, которые помогают преобразовывать записанные экспериментальные данные в доступный для понимания формат. Более того, эти данные доступны любому ученому или просто любопытствующим во всем мире через интернет. Тенденция к большей открытости науки — общемировая.
В России и на Западе

Нейронаука — это дорого. Необходимо покупать трансгенных животных и содержать их, тренировать студентов и постдоков, покупать и поддерживать дорогостоящее оборудование. Немногие страны и частные компании в принципе могут себе позволить серьезно заниматься наукой, учитывая, что это занятие не приносит прибыли в краткосрочной перспективе.

В России не развита инфраструктура для науки. На науку, по мировым меркам, выделяется смешное количество денег, а бюрократия съедает огромное количество времени. Конкурсы на гранты объявляются за месяц, а то и за несколько недель до окончания сроков подачи заявок.

В США о датах известно как минимум за год, что позволяет подготовить предварительные результаты и начинать писать проекты заранее.

Наукой в России можно заниматься только в свободное от отчетов время, что приводит к переработкам, потому что ученые обычно любят свое дело и хотят что-то сделать. Зарплаты ученого не хватает даже для того, чтобы снимать нормальное жилье.

Тем не менее в России есть несколько сильных центров по нейронауке. К ним относятся, например, Курчатовский институт, где научную группу возглавляет Константин Анохин. В основном они занимаются генетикой, а именно пытаются понять, какие гены проявляют себя в тот момент, когда происходит процесс запоминания.

В Москве недавно был открыт Центр по когнитивной науке под руководством Василия Ключарева. Они пытаются разобраться в тех процессах, которые происходят в мозге человека при принятии решений.

В Нижнем Новгороде есть факультет нейродинамики Алексея Семьянова и Виктора Казанцева. Их лаборатория занимается, в том числе, нейроинтерфейсами и механизмами синаптической пластичности. У меня есть с ними совместный проект. Сотрудничество — один из способов для меня поддержать науку в России.

Не только наука

Помимо науки я занимаюсь музыкой: играл в петербургской группе «Голуби и безумные кашевары», где дудел на саксофоне и свистел на флейте. Мы выпустили три альбома.

Группа — часть сообщества «УтровортУ», которое занимается еще поэзией, живописью и издает книги.

Еще я обожаю путешествовать. После магистратуры в Париже я автостопом доехал из Барселоны в Санкт-Петербург. А в 2016 году проехал с друзьями по Камбодже и Таиланду.

Профессия ученого тоже предполагает путешествия. Например, в прошлом году я был на конференции на Гавайях. Почти каждые выходные я выбираюсь в горы рядом с Сиэтлом, чтобы заняться хайкингом или покататься на горных лыжах.

Текст: Алиса Иваницкая
Фотографии из личного архива героев публикации

Текст:
Алиса Иваницкая

Свежие вакансии из разных сфер
Продавец-консультант
Розничная сеть МТС
Оператор связи
69 000 – 93 000 руб.
Слесарь по ремонту топливной аппаратуры
ТАТАЛЕКС, ООО
Транспортная компания (грузоперевозки)
70 000 руб.
Водитель автомобиля
ИКЦ Регион-89, ООО
Агентство по подбору персонала
85 000 – 90 000 руб.
Монтажник систем вентиляции
АС Инжстрой, ООО
Инжиниринговая компания
65 000 – 75 000 руб.
Повар
Партнеры Ноябрьск, ООО
Строительство / ЖКХ / Эксплуатация
до 90 000 руб.
Машинист экскаватора
ООО «СМУ № 36»
Инвестиционно-строительная компания
80 000 – 100 000 руб.
Инженер ПТО
АС Инжстрой, ООО
Инжиниринговая компания
45 000 – 90 000 руб.
Вы успешно подписаны на еженедельную рассылку.
Настроить параметры подписки.
Неправильный e-mail. Указать другой.
Такой E-mail уже зарегистрирован. Авторизуйтесь, если это ваш адрес или укажите другой.
Ой! Что-то пошло не так. Попробовать ещё раз.